ПАМЯТЬ


 

МОИ СОБАКИ.   ПОЛВЕКА СПУСТЯ.

ПАМЯТИ: Дружка,Жука,Букета,Фрама,Сабины

 

Все мои истории получились почему-то печальными. Причина ли тому – мой нынешний возраст и характер или же объективное совпадение трагических обстоятельств в прошлом – не знаю. А возможно, собачья жизнь такая хрупкая и такая ненадежная, что редко кому удается дожить до глубокой старости. И когда сопрягаешь жизнь собачью и жизнь человечью, то начинаешь понимать, что и мы обладаем таким же ненадежным и хрупким существованием, что и наши псы. И что, возможно, и мы когда-нибудь останемся только в памяти переживших нас собак.

 

ДРУЖОК

 

Свою первую собаку я выбрала в 4 года, то есть ровно полвека назад. Это был щенкок ВЕО, тогда единственной в бывшем СССР  разновидности этого вида овчарки. Щенки появились по соседству с домом моей бабушки на Батыевой Горе, а точнее, Александровской Слободе. Мы пошли выбирать вместе с мамой, у которой собаки тоже жили с детства (об этом смотри здесь).

От соседских ворот ко мне под ноги пополз черненький комочек. Остальные были серыми. Я сразу же выбрала черненького – он был один такой. Выбрала и имя – Дружок. Домой пришла гордая, дружку постелила в будку тряпок. Наутро встала спозаранку и хвасталась пришедшим во двор рабочим, какой у меня Дружок. Они посмотрели и засмеялись: «Это не дружок, а подружка!». Я не поняла, заплакала, вышла мама, смущенно слушала ухмыляющихся рабочих. Потом вышла бабушка и стала ругать маму за то, что она не разбирается в собаках,  и говорить, что щенка надо отнести обратно. Я рыдала уже на всю Александровскую Слободку. Прибежал испуганный хозяин щенков и принес серого щенка – мальчика. Черную девочку незаметно от меня забрали. В таком раннем возрасте легко быть обманутой.

Серый и стал настоящим Дружком.

К сожалению, через несколько лет скоропостижно и неожиданно для всех умер мой дедушка, который ухаживал за Дружком. Я была еще мала, и жила с родителями в городской квартире в центре города. Судьба Дружка сегодня мне видится такой трагичной и пронизанной предательством, что я даже не хочу об этом писать дальше.

 

БУТЯ-БУКЕТ

 

Вторую свою собаку я выбрала, когда мне было 11 лет.  До этого я долго изводила родителей рыданиями о собаке. Это был спаниель-трехцветка Букет, или Бутя. Ему было почти полгода, и он жил в другой семье, где родился второй ребенок, и собаке уже были не рады. Лишь маленький Хозяин Бути очень решительно сказал, что он никогда не отдаст свою собаку, а если эта девчонка заберет Бутю, то он умрет. Не более, но и не менее того. Взрослые оторопели и не знали, что делать. Отец стал снимать со стены ремень… Оставлять собаку они не собирались. И тут меня надоумил Господь, не иначе.

«А есть ли у тебя волнистые попугайчики?» – спросила я решительного юного кандидата на порку.  Мне удалось уговорить незнакомого мальчика поменяться на время: собаку на попугайчиков с клеткой и кормом впридачу. Оказалось, Хозяин Бути давно уже мечтал о попугайчиках…

Бутя был очень мягоньким и очень ласковым. В первую ночь в незнакомом доме он очень испугался и заплакал. Плакал, всхлипывая, на весь большой дом. Папа разбудил меня и сказал: «Ты взяла собаку – ты отвечаешь за нее. Иди во двор и гуляй с ним». Когда мы вышли вдвоем в ночной сад, Бутя сразу же замолчал и очень обрадовался ночной прогулке. Но как только мы шли обратно в дом, он опять начинал плакать. Очень хотелось спать, слипались глаза, темные деревья шумели ветром в вершинах. Под утро вышел папа и сменил меня на посту возле Бути…

Жил он у нас недолго. Знакомый охотник ходил давно кругами и просил отдать собаку для охоты, у него как раз накануне погибла охотничья собака. Я и слушать не хотела.

А потом «Скорая» увезла меня в больницу, где я провела долгих 2,5 месяца, и врачи оценивали мое состояние как «крайне тяжелое». Родители безвылазно сидели в больнице, выводить Бутю было некому. Договорились отдать ждущему охотнику на время.

Из больницы я вышла с ограничениями в движении на год.

Охотник сначала звонил после каждой охоты и рассказывал долго и подробно о том, сколько уток принес Бутя. Потом стал звонить реже, а потом и совсем перестал…

Бутя-Букет, надеюсь, прожил подобающую ему жизнь настоящего рабочего русского спаниеля – жизнь на охоте.

 

ЖУК

 

Поскольку мои рыдания о собаке не прекращались, то третьей собакой стал Жук. По сути, он никогда не был моей собакой, поскольку жил у соседей на той самой Александровской Слободке. Но соседи им не занимались, плохо кормили, он целый деньбегал по улице в поисках еды. Так он стал моим.

Он был обычной, черной, как смоль, дворняжкой. Мы дружили с ним несколько лет, он считал меня хозяйкой, выбегал всегда встречать меня, когда я приезжала на выходные к бабушке, а если были закрыты ворота, -- прыгал через двухметровый забор. В тедавние времениа Александровская Слобода не считалась городом – отдаленная окраина, частный сектор, полудеревня. Островок этого детского рая каким-то чудом сохранился и поныне: с десяток тесных переулочков, хранящих привкус 50-60-х годов прошлого века, окруженных совершенно новыми городскими микрорайонами. Недолго, видимо, осталось жить этому островку жизни давно прошедшей и существующей ныне только в памяти  -- моей и, возможно, друзеймоего детства, если они еще живы. Там же – в памяти –- продолжает жить, пока, до поры - до времени, пока нас, детей прошлого, еще не захлестнула жизнь иная, -- и черная дворняжка Жук…

Когда я обычно уезжала от бабушки домой в город, он провожал меня до остановки автобуса, а увидев, что я уже села в автобус,  поворачивался и бежал обратно домой – в наш переулок.

В тот самый последний раз, когда я приехала прощаться к умиравшей от рака бабушке, Жука не было видно. Пререулок был пустым. Я уходила, твердо зная, что я никогда больше сюда не вернусь, и никогда больше не увижу свою бабушку. Так оно и сталось. Но тогда, соприкоснувшись с гранью небытия, я захотела увидеть Жука, -- последнее, что связывало меня с этим местом, уходящим на моих глазах навсегда из моей жизни. Я стала его громко звать, проходя к автобусу мимо его двора. Удивительно, но он был там, перескочил через забор и пошел со мной.

Подошел автобус. И тут он сделал то, чего не делал никогда: впрыгнул за мной в автобус. Я его выталкивала, он упирался. Наконец, я вытолкнула его на улицу. Двери закрылись, автобус тронулся. В заднее стекло я видела, как Жук, вместо того, чтобы идти домой, как он обычно делал, -- бежит за автобусом. Автобус повернул, и все исчезло. Исчезло навсегда.  Жук.  Бабушка.  Детство…

 

ФРАМ

 

Четвертым, и, пожалуй, единственным, был Фрам, доберман-пинчер, родившийся в 1968 году, один из первых, немногочисленных тогда еще пометов в Киеве, полученный от Чемпиона России. Фрам был старотипный классический кобель с удивительной головой. Оне прожил с нами почти 9 лет. После того, как его убили, у меня 18 лет не было никаких собак, и я думала, что уже не будет никогда.

ДОСААФовские правила в те времена были строгими, и служебные собаки в открытый, по нынешней терминологии, класс допускались только после сдачи двух курсов дрессуры: ОКД И ЗКС. Без диплома можно было выступать только, по-нынешнему, в юниорах. Вот, так и получилось, что, выиграв, опять таки, языком современной кинологии, резерв в юниорах в классе из 16 собак (тогда доберманы очень активно выставлялись) и уступив только приехавшему из Москвы будущему интерчемпиону, -- мы надолго выбыли из игры. Меня очень упорно несколько лет не принимали в университет (тогда все еще решали связи, а не деньги), пришлось работать на заводе, зарабатывать право поступления в вуз. Потом одновременно учиться и работать. Вот почему мы поздно занялись служебной дрессурой. Но мы были упорными, и в результате стали лучшими. Получали мы неоднократно большие золотые жетоны по ОКД – по нынешним временам это 1 степень по рабочим испытаниям. Особенно нам удавался барьер – доберманы мы были, все же. 2 метра 20 см с места без разгона из положения сидя.

Слушалась собака идеально, хотя я хорошо знаю, что это стоило очень дорого и ему, и мне. Поэтому мне смешны хозяева, которые не могут управиться со своим ретривером, -- ведь ретривера, особенно голдена, и дрессировать-то особо не надо – сам дрессируется. Только удели ему внимание и время.

А тогда нас, в числе лучших, зачислили в группу по ЗКС, которая тогда работала на Совках, -- там, где сейчас жилой массив Кадетский Гай и неподалеку от того места, где сейчас проводится рабочая натаска ретриверов по утке и где мы бываем опять… Так что все возвращается на круги своя.

В группе ЗКС мы были самыми сосредоточенными и самыми перспективными. Нашим коронным номером была выборка вещи: 12 нумерованных чурок, побывавших в руках у статиста. Работали безукоризненно, лишний раз доказывая преимущество доберманов в нюхе.

Но мы не смогли переступит через команду «фас» и ушли сами, не дожидаясь отчисления из группы, под рыдания инструктора, котрый умолял «хоть за рукавчик подержаться зубками». Не было даже и этого: при команде «фас» собака с удивлением смотрела на совершенно безумного человека в телогрейке с нарукавником, который прыгал и идиотски размахивал руками перед мордой. Потом собака спокойно отворачивалась и медленно с достоинством удалялась с площадки, не обращая ни на кого внимания. Он органически не мог проявить агрессию по отношению к человеку. Сейчас я понимаю, что это был голденский темперамент в теле добермана. Наверное, у него тоже была «мягкая пасть», как у ретривера, которая не позволяет ему давить утку.

Вот так мы и остались без открытого класса…

А меня, наконец, приняли в университет. Я была счастлива. Я могла ходить в туристские походы. Я оставлял его легко и надолго. Я была уверена, что он встретит меня первым. Когда я в последний раз уезжала в очередной поход, он, по обыкновению, провожал меня до дачной пристани на Днепре. Теплоход, увозивший меня, шел вверх по течению. Он стоял на пристани и смотрел на меня. Я скормы кричала ему: «Иди домой!». Но он стоял неподвижно и смотрел на удаляющийся теплоход. Потом он превратился в маленькую черную трудноразличимую точку посреди воды. Потом исчезла и точка. Была видна только дальняя-дальняя пристань. Но я знала – он там стоит…

Больше я его не видела – ни живым, ни мертвым. Его насмерть забил палкой здоровенный мужик – полковник КГБ – в двух шагах от нашего садового домика, прямо на берегу Днепра. Полковник выгуливал без поводка и намордника своего агрессивного и совершенно не управляемого крупного кобеля (породу не пишу, чтобы не было претензий со стороны заводчиков-породников, как это обычно бывает), который неожиданно бросился в вечерней темноте на мою собаку, шедшую рядом с моей старенькой мамой. Оторвать своего пса, сжавшего челюсти,  от Фрама полковник не смог. Поэтому он, по закону абсурда, схватил палку и бил по ребрам мою собаку так, как бил, вероятно, людей в застенках КГБ, за что ему и давали звания, бил профессионально, так, как его учили в спецшколе. Только бил почему-то не свою, а мою собаку, которая уже и без того конала и хрипела у ног старухи-инвалида в мертвой хватке домашнего любимца полковника.

Объяснить этот алогичный поступок до сих пор не может никто. Думаю, и сам убийца тоже.

Соседи, порясенные этим событием, после смерти собаки написали коллективное письмо Прокурору Киева. Подписались все матери и бабушки маленьких детей, которые привыкли играть с моей собакой и которые хорошо знали, что он был добр. Они сами пошли с этим письмом на прием к Прокурору города. Он внимательно выслушал и сказал, что сочувствует, но помочь не может: в Украине на то время не существовало закона, предусматривавшего уголовную ответственность за зверское убийство собаки. Прокурор просил не думать, что отсутствие ответственности связано с тем фактом, что убийца – не подсуден. Закон есть закон. И если закона нет, то его нет для всех…

Это случилось ровно тридцать лет назад.

А мальчик, который учился ходить, держась за обрубок доберманьего хвоста или же за его ухо, давным-давно вырос, женился и теперь уже его дети  давно бегают. Вырос и другой мальчик, который вместо первого в жизни слова «мама» сказал «Лама», то есть «Фрама», детским языком. А еще через полгода бойко называл и показывал на натуре разные собачьи части тела – носик, ротик, глазки, ушки. А пес терпеливо сносил все детские издевательства и не убегал. Выросла и годовалая девочка, которую молодой папа прислонял к псу, «чтобы не упала на песок», а она смеялась так громко и радостно, что кажется, этот берег до сих пор помнит  детский восторг, рожденный собакой.

Он не дожил десяти дней до девятилетия. Был поджарым, бодрым и здоровым псом, охотно игравшим со щенками. Я всю его жизнь помногу выгуливала его, тренировала сердце, чтобы жил долго-долго. Сердце у него, действительно, было очень здоровое. Никак не могло остановиться, когда он умирал с проломленными ребрами, пробившими легкое. Пьяные фельдшеры городской лечебницы, где он неделю умирал, кололи ему раз в день анальгин…

Был отпускной период, операцию было делать некому. Профессор Братюха, тогда заведующий кафедрой хирургии НАУ, отец моей покойной одноклассницы, вернулся в Киев из отпуска в тот день, когда он умер, через пару часов. Если бы Братюха сделал операцию, собака бы дожила до глубокой старости. Я до сих пор верю в это, хотя самого профессора уже давно нет на свете.

Они не отдали его нам.

Мой папа, у которого уже был один инфаркт, а в результате потрясения от убийства собаки,  прямо на глазах начал развиваться второй обширный инфаркт, -- вызвал такси, спустился с четвертого этажа сам и поехал на Волынскую. Поехал попрощаться с Фрамом, которого любил,  и попросить отдать его тело. Они не отдали его нам – похоронить в саду, где он прожил почти 9 лет. Пьяные ветеринары не отдали его…

Папин инфаркт оказался трансуральным – обширным, крупноочаговым. Когда я вернулась, он уже несколько дней был в реанимации – без надежды на жизнь.

Так внезапно окончилась моя юность.

А потом у меня был большой перерыв в собачьих историях.

****

 

САБИНА

 

Подпись:  А потом была Сабочка. Она прожила почти 8 лет. Она была бриаром. Всю свою жизнь она была очень больной девочкой. Но об этом я сейчас не могу писать, потому что мне очень тяжело до сих пор, хотя прошло 4 года. Когда-нибудь впоследствии я напишу и о Сабочке.

Мы же 8 лет утешали себя одной мыслью: если бы эта собака не досталась нам, то ее дни были бы сочтены сразу же. В любых других руках, в первую очередь, в руках заводчиков, ей грозило бы  моментальное усыпление.

Мы ее не усыпили – до конца были с ней. Ветеринары «Скорой», наблюдая бездеятельно за ее последней агонией, обвиняли нас в садизме и отказе усыпить умирающее животное. Мы не сторонники эвтаназии. Мы отказались.

Она умерла на рассвете. Мы положили ее в сумку, в которой всегда возили на дачу, вышли на улицу,остановили первую же машину и поехали туда – в сад, где она всегда жила летом. Вырыли очень глубокую – до песка – яму.  Рядом цвел жасмин. Наломали веток и положили к ней в сумку. Сумку закрыли на замок и опустили вниз. Там она и находится до сих пор.

Начинался рабочий день. Надо было на работу.

Тогда же мы решили, что больше никаких собак у нас не будет. Слишком тяжело они умирают, как бы показывая наперед нашу собственную смерть в деталях и подробностях. Сабочка умирала одновременно с обеими нашеми весьма престарелыми мамами. Я называла их всех «смертницами» и гадала, кто же из них умрет раньше. Они все трое умерли почти одновременно.

Вот поэтому мы долго, очень долго думали, хотя все это время следили за триумфальным шествием по выставкам Украины новой для нас породы – ЗОЛОТИСТОГО РЕТРИВЕРА, ИЛИ ГОЛДЕНА.