ИСТОРИИ ПЕРВОЙ ТРЕТИ ХХ ВЕКА


 

Из истории семьи потомственных собачников

(Чтиво для самых терпеливых и исключительно терпеливых -- о собаках охотничьих пород, но не только о собаках)

 

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ. ДЛЯ БОРЗЯТНИКОВ.

 

Мой род насчитывает по меньшей мере три поколения собачников. А поскольку история рода весьма давняя и приходится на очень важно столетие в истории Украины, то получается, что в собачьих историях отражается и вся история страны.

Мой дед, Алексей Степанович Шкабара, окончил в начале прошлого века сельскохозяйственный факультет Киевского университета им. Св.Владимира и работал сначала губернским агрономом, а впоследствии стал профессором Киевского мелиоративного института, заведующим кафедрой луговодства. Репрессирован в 1933 году по сфабрикованному делу агрономов, которых большевики, чттобы избежать ответственности, обвинили в организации голода на Украине в 1932-33 гг.  Деду повезло, что его арестовали не в 1937, а в 1933 году, когда массовые репрессии только начинались, и ему удалось, как и всей нашей семье, отделаться заключением и ссылкой на Север, без права после освобождения проживать в крупных городах. Университетская карьера была окончена, но дед всю жизнь был оптимистом и невероятно активным человеком. Он навсегда поселился на маленькой луговодческой станции в селе Казаровичи, что под Дымером, к северу от Киева. Был многолетним бессменным заведующим этой станцией, где проводил агротехническую работу. В 50-е годы, уже пожилым человеком, увлекся неожиданно кибернетикой, к которой имела непосредственное отношение его дочь, а моя мать -- смотри об этом тут.

а общественных началах", как тогда говорили, он читал в сельском клубе лекции о кибернетике. В те времена кибернетику еще считали лженаукой, и требовалась изрядная смелость поднадзорного бывшего зека, чтобы решиться на это. Крестьяне слушали его с большим уважением. Профессор все же…

Он умер в Казаровичах,  после того, как бесценные луга Приднепровья, где велись уникальные исследовательские работы по луговедению, были залиты водами Киевского моря.  Опытная станция, где он жил много лет и где умер, оказалась почти на берегу нового водохранилища, как бесполезный мертвый памятник прошлому, затопленному водами забвения. Так она и стоит по сей день…


А на этих старых фотографиях -- А. С. Шкабара, сначала губернский агроном, потом профессор Мелиоративного института в Киеве, потом заведующий луговодческой станцией в селе Козаровичи... А посередине -- здание самой станции -- такое, каким оно было в 50-е годы прошлого века...



А в 20-е годы прошлого века, в бытность свою губернским агрономом, дед по долгу службы инспектировал бывшие дворянские усадьбы, давно брошенные на произвол судьбы владельцами, осевшими в эмиграции, расстрелянными советской властью, либо скрывающими свое прошлое на государственной службе в больших и малых городах. Усадебные земли, некогда ухоженные и богатые, были интересны новой власти как пропадающий образец агротехнической культуры начала ХХ века.

И вот, в заброшенных помещичьих усадьбах дед обнаружил никому не нужные одичавшие своры остатков русской псовой борзой, породы, которую тщательно разводили украинские помещики, покупая племенной материал за безумные по тем временам деньги и завозя щенков не только из России, но и из Европы, где тогда, как ни странно эта порода уже приобретала популярность. В 1917 году вся племенная работа была искусственно прервана.

Одичавшие своры уцелевших борзых скрывались в заброшенных парках и беспорядочно размножались. Крестьяне их побаивались, но подкармливали, надеясь приручить. Именно крестьяне рассказывали агроному-инспектору о барских собаках, ныне бесхозных.

Вывезти всех, конечно, не удалось. В несколько ходок дед вывозил тех, кого удавалось подозвать, скорей всего это были потомки барских собак. Остальные погибли через год. Было не до кинологии. Но все же несколько собак были розданы по знакомым. И еще в конце 20-х – начале 30-х годов прошлого века в киевских профессорских домах можно было видеть необычных для Киева крупных собак для псовой охоты. Об охоте, конечно, пришлось им забыть, но жизнь они прожили спокойную.

Часть собак была завезена в село Казаровичи, и те, которые не поместились на луговодческой станции, были разобраны по крестьянским дворам с обещанием помогать в племенной работе. Крестьяне настолько серьезно к этому отнеслись, и настолько уважали агронома, что порода уцелела не только во времена насильственной коллективизации, но и в 1933 году, когда люди, опухшие от голода, съели всех кошек и собак в деревне. Даже арест и многолетнее исчезновение из села агронома не заставили уничтожитьборзых собак подчистую. Судить об этом можно по тому факту, что немцы, войдя в село уже в 1941 году, выражали крайнее изумление при виде подобия русской псовой борзой на крестьянских дворах. Остатки породы вывозились в Германию, наряду с украинским черноземом и украинским зерном.

Деду, который к тому времени находился уже на поселении, было не до собак: он, уже немолодой человек, затеял с немцами опасную патриотическую игру. Немцы, прослышав об опальном агрономе-профессоре, решили выращивать украинскую пшеницу по науке, а заодно заготавливать сено с заливных лугов опытной станции – в качестве фуража для немецких лошадей. А лошадей в немецкой армии было, как это ни смешно, не меньше, чем танков…

Дед валял дурака и убеждал немцев, что он не умеет выращивать пшеницу и луговую траву. Когда его приперли к стенке, он заявил, что всюжизнь выращивал … табак. Это была явная ложь, так как в Казаровичахникогда не выращивали табак. Но немцам этот неумелый профессор уже порядком поднадоел, и они согласились на табак. Два года у деда был страшнейший неурожай табака. Немцы пообещали на третий год агронома расстрелять. По счастию, им не удалось дождаться урожая третьего года – военная фортуна повернулась к немцам спиной...

И последний абзац в этой истории.

Все Казаровичи великолепно знали, что агроном на самом деле выращивал не табак, а пшеницу и луговые травы, которые он знал, как никто другой. Много лет он безвозмездно консультировал и учил крестьян выращивать пшеницу «по науке». Возможно, это восполняло для него отсутствие студентов и университетской практики.

Ни один человек не выдал агронома, хотя это очень легко можно было сделать. Все село молчало… Молчало почти три года.

Возможно, мне так кажется, не последнюю роль в этом сыграла совершенно бескорыстная – на виду у всех – деятельность агронома в качестве кинолога-спасателя редкой, практически уникальной, по тем временам, породы: русской псовой борзой.

 

 

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ. ДЛЯ ПОЙНТЕРИСТОВ

 

В начале 30-х годов прошлого века наша семья жила в Харькове. Снимали частный дом на рабочей окраине. Не могу припомнить, как, когда и почему появилсяв доме Бандит, -- я при этом не присутствовала. Бандит был пойнтером, судя по всему – переростком. Охоту он превратил в свое хобби, а служебные его обязанности заключались в охране территории, с чем он справлялся превосходно. Однажды его служебное рвение едва не стоило ему жизни. Теперь трудно себе представить, что означал в те давние времена приход во двор вооруженного чекиста-энкаведиста. Что он искал на рабочей окраине – остается навеки загадкой. Это был бывший матрос с винтовкой через плечо, в новеньких брюках «клеш». Он стоял,оглядываясь, посреди двора, спокойно и уверенно докуривая дешевую цигарку. Светило солнце. Было тихо и безлюдно. Все кругом попрятались. Все попрятались, кроме Бандита, который, по обыкновению, спал в тамбуре. Он не ожидал такой наглости от пришельца и прыгнул сразу же, вышибя впрыжке дверь тамбура. Бандиту повезло – широкая штанина спасла ногу матроса. Но достаточно было тго,что новенький «клеш» висел разорванными лохмотьями. Матрос сплюнул цигарку и медленно потянул с плеча берданку. Участь Бандита, который,злобно рыча, готовился к новому прыжку, была предрешена. В те времена во дворах расстреливали людей, а не то, что собак.

Первой опомнилась сестра моей бабушки, выпускница Института благородных девиц, учительница всех иностранных языков в советской школе, а по совместительству -- учительница домоводства, кройки, шитья и прочих полезных вещей. На отдаленном харьковском подворье она продемонстрировала главный навык, который давал Институт благородных девиц своим воспитанницам, – выдержку, умение держать себя в руках при любых обстоятельствах,хладнокровие и способность управлять любой ситуацией.

Культура выступила против натуры, вероятно, не столько во спасение собаки, сколько для ограждения детей, прильнувших к окошкам, от сцены кровавой расправы прямо на их глазах.

Бывшая институтка бросилась на грудь к матросу с воплями: «Миленький! Чаю китайского – только из Торгсина – пирожные эклер – сама пекла – тут, рядышком, пройдите, мой милый.  Сахар кусковой. Не откажите в любезности». Матрос обалдело смотрел на порванные штаны. Вероятно, он был добрым человеком. Институтка не унималась: «Сию минуту брюки так заштопаем, что не узнаете». Под ручки и на кухню чуть не силком. Пошел, не снимая с плеча ружья.

Дети пса быстренько утянули и заперли, где подальше.

В Институте благородных девиц, помимо прочего, воспитанниц учили искусству художественной штопки, ныне утраченному навсегда. Бабушка вспомнила институтские уроки и создала шедевр на материале брюк «клеш».  Матрос без штанов сидел за столом и степенно пил вприкуску чай. Дыры на штанине не было – она просто исчезла. Матрос надел отпаренные и тщательно выглаженные штаны и, довольный, удалился. Бабушке он тоже понравился. Вероятно, в ее очень немолодом возрасте все молодые люди были окутаны институтской романтической дымкой…

В тот раз Бандит уцелел.

А потом был 1933 год. Бандит был уже если не старым, то видавшим виды псом. И был голод.

Рано утром, пока еще не открылись учреждения и магазины, по окраине Харькова проходили страшные грузовые машины, которые получили название «труповозы». Они двигались очень медленно, останавливаясь у обочин. Там лежали еще живые, но уже почти мертвые люди, которые ползли в столицу из окрестных сел, пораженных страшным голодом. Их последняя предсмертная надежда была на столичный город. Казалось: доползешь – и спасешься. Помочь им уже было нельзя. Рабочие грузили эти полутрупы в грузовик навалом, как бревна. Они могли только еще смотреть –-  больше ничего. Движенье глаз – и машины, увозившие их, -- помнили молодые жители окраины, выходящие рано утром, чтобы поспеть в институт. Сами на огромный чан воды бросали горсть пшена. Это было все.

Собаку, конечно, не кормили. Утром открывали калитку и выпускали, давая возможность выжить. Рядом была скотобойня. Пес перемахивал через забор и крал, что попадется. Иногда приходил покалеченный. Но еды было много: по обочинам умирали не только люди, но и лошади. Их собирали не так планомерно, как людей, можно было поживиться. Пес даже поправился. Потом стал приносить конину в дом. Клал на крыльцо целую конскую ногу. Люди выходили, говорили, чтобы он забирал себе и ел. Он снова приносил мясо на крыльцо и оставлял там. Все-таки харьковчане в 1933 году не ели мертвую конину… Пес обижался, поджимал хвост и уходил. Тогда стали брать конину и прятать в погреб, чтобы давать ему, когда охота несколько дней бывала неудачной.

Все было бы ничего, если бы в один памятный день не исчезла бабушка, которая пошла стоять в очередь за пайкой хлеба, забрав с собой все хлебные карточки. Юные дети искали ее несколько дней по моргам и больницам. Наконец, догадались: в тюрьме. Еще раньше прямо со службы взяли дедушку.

Хлебные карточки выдавались на месяц. Было начало месяца. В тюрьме сказали, что ничего не знают. Ходили каждый день. Карточки так и не вернули. А родителей «тройка» упекла далеко на Север. Из института выгнали сразу же обоих детей – без права поступления в вузы страны. Работы не было. Работал ночами только один из троих, старший. Младший сказал, что он повесится, как повесился в аналогичной ситуации в то же время его товарищ по институту. Старший отправил его в Москву за справедливостью – они все были глубоко верующими людьми. Советскими верующими. В Москве младший добился аудиенции у семьи Ульяновых. Его отправили домой – с Богом! Пока он ехал, вышла в газете «Правда» статья Сталина под названием «Сын за отца не ответчик». Через полгода восстановили в институте.

Вот в это-то самое время и пропал Бандит. Пропал, совсем пропал, навсегда. Пришел вечером домой вялый и без обычной конской ноги в зубах. Лег на подстилку и затосковал. Когда он начал рвать, поняли, что его отравили.

Он умирал всю ночь. Вызвать ветеринара не было средств – семья голодала, родители сидели в тюрьме. Давали настой каких-то трав, какие-то таблетки. Мама, переносящая тяжелый токсикоз беременности, выходила ночью к нему в тамбур, где он всегда жил, гладила по голове. Он смотрел на нее долго и прощался. Под утро вышла очередной раз -- он лежал на подстилке, как живой, положив голову на лапы. Голова была повернута в сторону дверей, за которыми жили хозяева – люди. Рядом стояла миска, полная воды. Шло утро. Надо было бежать в институт…